Жизнь обман с чарующей тоскою
Сергей Есенин
Жизнь обман с чарующей тоскою,
Оттого так и сильна она,
Что своею грубою рукою
Роковые пишет письмена.
Я всегда, когда глаза закрою,
Говорю: Лишь сердце потревожь,
Жизнь — обман, но и она порою
Украшает радостями ложь.
Обратись лицом к седому небу,
По луне гадая о судьбе,
Успокойся, смертный, и не требуй
Правды той, что не нужна тебе.
Хорошо в черемуховой вьюге
Думать так, что эта жизнь стезя.
Пусть обманут легкие подруги,
Пусть изменят легкие друзья.
Пусть меня ласкают нежным словом,
Пусть острее бритвы злой язык.
Я живу давно на все готовым,
Ко всему безжалостно привык.
Холодят мне душу эти выси,
Нет тепла от звездного огня.
Те, кого любил я, отреклися,
Кем я жил забыли про меня.
Но и все ж, теснимый и гонимый,
Я, смотря с улыбкой на зарю,
На земле, мне близкой и любимой,
Эту жизнь за все благодарю.
Стихи которые берут за душу
Поцелуй
По деревне поползли слухи, пересуды… Бабы перешёптывались, удивлённо охали, всплёскивали руками: – Да ты что-о! А я тоже гляжу, гляжу: чтой-то не то!… И почти всегда следующим был вопрос-восклицание: – Да и кто ж ето позарился на неё?… Новость была действительно сногсшибательная:
– Манька-то, бобылка, кажись, в тягости! А ты приглядись, приглядись получше-то!… И следующий за этим вопрос тоже был вполне резонным. После такой страшной войны мужиков в деревне как повыкоси-ло. Раз-два и обчёлся… Были, конечно, ещё немощные старики, да безусые мальцы. Но их деревенские бабы в своих пересудах отмели напрочь. Слишком уж не вязалось такое предположение с Манькой.
Эта, более чем сорокалетняя баба, всю жизнь прожи-ла одна в неприглядной, покосившейся хатёнке. Жила не по-деревенски уединённо, замкнуто, с другими бабами языки не чесала, в гости, даже, если очень приглашали, не ходила, да и к себе никого не звала. Её гренадёрскому росту и силе завидовали даже мужики. Она спокойно могла взять два полных мешка под мышки и, не очень напрягаясь, унести их, куда надо.
В тяжёлые военные, да и послевоенные годы именно на таких молчаливых, безотказных в работе бабах и держались тогдашние колхозы. В свою личную жизнь она никого не пускала, и что было у неё на душе, никто даже не догадывался… И вдруг такая новость! Но на окольные и прямолинейные вопросы деревенских кумушек Манька только диковато поводила глазами и презрительно хмыкала. Бабы уже беззастенчиво и назойливо ощупывали взглядами ее огромную, «поплывшую» фигуру, но ничего, кроме догадок, подозрений, предположений, так и не выявилось.
Мужиков, шастающих к Маньке по ночам, никто не видел. А сама она упорно молчала и лишь презрительно кривила губы, когда её уж слишком назойливо донимали вопросами. Она по-прежнему косила, пилила, рубила, таскала многопудовые мешки, вершила стога, — в общем, делала самую тяжёлую мужицкую работу и… молчала. Постепенно её излишки фигуры как-то незаметно «рассосались», и бабы приумолкли, недоумённо пожимая плечами: надо же так опростоволоситься…
Но, когда Манька-бобылка опять вдруг «поплыла», бабы не на шутку всполошились и призадумались. На свете они жили не первый день и уж в этих-то делах разбирались. Особенно оза-ботилась бабка Липка, ещё одна, можно сказать, достопримечательность деревни. Была она здесь, наверное, самой старшей и сама толком не знала, сколько же ей лет. Однако, в остальном ум имела ясный, язык острый, но справедливый. Все деревенские бабы в случае необходимости шли к бабке Липке.
Она и от сглаза пошепчет, и совет мудрый даст, и просто душевно откликнется на любую чужую беду. Овдовела бабка Липка ещё в начале века, её дети, да и внуки давно выросли и разлетелись, кто куда. Два старших сына погибли на Гражданской. Её тоже едва не расстреляли колчаковцы, но Бог миловал. В общем, хватило бабке лиха. Но жизнь её не озлобила, а, наоборот, словно высветила самые чистые и мудрые качества женской души.
Жила она одиноко, двор в двор с Манькой-бобылкой, которой доводилась даже какой-то дальней родственницей. Всё это просто обязывало бабку Липку выяснить, в чём же там дело… И вот однажды, когда в неурочный час Манька вдруг ста-ла топить баню, бабка Липка насторожилась. Юркая старушонка терпеливо дождалась, пока Манька вытопила баньку, а затем, почему-то полусогнувшись, прошла в неё с узелком в руках. Подождав немного, бабка Липка метнулась к окошечку.
Внутри было темно, только маленький огонёк теплился где-то в глубине. Сколько ни вглядывалась она, но ничего не увидела. И вдруг ей почудилось, что кто-то стонет. Прислушалась… Да, действительно, из баньки явственно доносились глухие стоны. Бабка бросилась к двери, но та была заперта. Запертая дверь для деревни небывалое дело, и тут уж бабка больше не мешкала. Откуда только взялись силы, она вырвала хлипенький крючок и распахнула дверь…
Манька, голая, лежала на полу, кусая губы и постанывая, а между ног у неё копошилось что-то окровавленное, маленькое, беспомощное… – У-уйди! Христом Богом прошу, у-уйди! – каким-то утробным звериным голосом закричала Манька. — Если хочешь жить, уйди! И забудь! Слышишь, подлая старушонка, забудь! Но бабка Липка словно окаменела, она уже всё поняла и лихорадочно придумывала, как, как убедить эту неразумную ба-бу не брать такой тяжёлый грех на душу.
После, бабка Липка никак не могла понять, почему она говорила и поступала именно так… – Тихо, тихо, деточка! Да не кричи ты так, услышит ещё кто-нибудь. И никому ничего я не скажу. Ведь мы же с тобой не чужие как-никак. Делай всё, как задумала, ни одна живая душа не узнает. Только сначала объясни, как ты это будешь делать?
– Как, как… Придавлю сейчас ногой, в тряпку, да и закопаю. Не первый раз… – А потом? – Потом попривязываю мешки к животу, чтоб не сразу видно было, да и перестану… Но ты, если пикнешь кому-нибудь… Видит Бог, на мне столько грехов, что ещё один меня уже не пугает… Смотри, старуха! Бабка Липка даже обиделась: – Ну, уж мне-то ты можешь верить.
Сказала «никому», значит, никому. И отговаривать тебя тоже не собираюсь. Вот только скажи, а ты дитёнка-то поцеловала? – Чего-о-о? Ты что, бабка, ополоумела? Да я и смотреть-то на него не собираюсь, ишь чего удумала: поцеловать! – Ну, нет уж, деточка! Твой грех — это твой грех, а вот с дитёнка некрещёного ты этот грех сними. Не допущу, чтоб невинная душа страдала.
Это ж издавна известно. Поцеловать, поцеловать его надо! Да ты только губами притронься и всё… Бабка ещё что-то говорила, а сама проворно перевязала пуповину, обрезала её, подвернувшейся тряпицей кое-как обтёрла сморщенное крошечное личико и почти силком сунула его Маньке под нос: – Поцелуй! Только поцелуй и всё! Делай, что хочешь. Я никому ничего не скажу…
Манька, закрыв глаза, нехотя прикоснулась губами к че-му-то мокрому, пищащему и… замерла. Ребёнок, словно что-то поняв, вдруг стал ловить губами, и бабка Липка тут же подсуну-ла его под грудь матери. Манька не шевелилась. Ребёнок поймал набухший сосок и припал, присосался к нему. Он блаженно чмокал, издавал какие-то еле слышные звуки и, казалось, не найдётся теперь в мире силы, чтобы оторвать его от этого, такого простого и такого важного занятия.
А Манька… молчала, словно прислушиваясь и к внешним звукам, и к тому, что творилось в ней. Бабка Липка тоже молчала, присев на полок и не смея верить собственным глазам. Наконец, Манька словно против своей воли медленно подняла руку и осторожно попра-вила грудь… Бабка Липка встрепенулась и облегчённо вздохнула. Так Верка-Найдёна осталась жить…
Антонина Кухтина Бруштунова