Лучшие песни Владимира Высоцкого

 

Текст песни Чужая колея

Сам виноват, и слезы лью и охаю,
Попал в чужую колею глубокую.
Я цели намечал свои на выбор сам,
А вот теперь из колеи не выбраться.

Крутые, скользкие края имеет эта колея,
Я кляну проложивших ее, скоро лопнет терпенье мое
И склоняю, как школьник плохой, колею, колее, с колеей.

Но почему неймется мне  нахальный я,
Условья в общем в колее нормальные
Никто не стукнет, не притрет не жалуйся,
Желаешь двигаться вперед -пожалуйста.

Отказа нет в еде питье в уютной этой колее,
Я живо себя убедил, не один я в нее угодил.
Так держать  колесо в колесе,
И доеду туда, куда все.

Вот кто-то крикнул сам не свой, а ну, пусти,
И начал спорить с колеей по глупости,
Он в споре сжег запас до дна тепла души
И полетели клапана и вкладыши.

Но покорежил он края, и стала шире колея.
Вдруг его обрывается след, чудака оттащили в кювет,
Чтоб не мог он нам, задним, мешать
По чужой колее проезжать.

Вот и ко мне пришла беда, стартер заел,
Теперь уж это не езда, а ерзанье,
И надо б выйти, подтолкнуть, но прыти нет,
Авось подъедет кто-нибудь и вытянет.

Напрасно жду подмоги я, чужая это колея.
Расплеваться бы глиной и ржой с колеей этой самой чужой.
И тем, что я ее сам углубил,
Я у задних надежду убил.

Прошиб меня холодный пот до косточки,
И я прошел вперед по досточке.
Гляжу  размыли край ручьи весенние,
Там выезд есть из колеи, спасение.

Я грязью из-под шин плюю в чужую эту колею.
Эй вы, задние, делай как я, это значит, не надо за мной.
Колея эта только моя,
Выбирайтесь своей колеей, выбирайтесь своей колеей.

 

 

 

Объявляется прием детей и подростков с 6 лет в секцию настольного тенниса по адресу: г. Пушкин, ул. Железнодорожная, д. 56 , ПМК «Пушкинец»;

Поступок

Жарко-жарко было-было, а потом вдруг небо будто запылилось, посерело. Через какое-то время совсем грязным сделалось. И до-о-о-ждь – пошё-ё-ё-л… И кончилось лето в июне, превратившись прямо почти в сентябрь. Из дому никуда не хочется. Сидишь у окна. И молчишь. Даже если не один ты сейчас. Даже если рядом дедушка твой сидит и тоже в окно смотрит. И молчит как Серёжа.

Но у внука же кровь быстрее по жилам бегает, а потому и настроение и мысли скорее чем у старика меняются.  Потому и заговорил Серёжа первым: – Де-е-ед!.. Деду-у-уня!.. Старик глаз от плачущих окон не отрывает и отвечает не сразу: – Ну… чего тебе?.. Кушать захотел? Ща греть поставлю… – Не-е-е… – внук отвечает. – Я про другое. Спросить хотел.

– Ну… – Ты почему говоришь про себя «каторжник»? Дед не то кряхтит, не то вздыхает. Потом только слова цедить начинает: – Почему-почему!.. Потому, что в тюрьме сидел… Вот почему!.. – А кто тебя туда посадил? – Закон посадил, потому что я его нарушил.

– А как ты его нарушил? – Плохо нарушил. И сильно. Я человека убил… – Прям по-настоящему? До смерти?.. – почти шёпотом спрашивает Серёжа. – А то как же! До смерти, конечно, – отвечает старик окну как будто, а не внуку. Мальчик уже боится.

Потому и молчит, не спрашивает старика ни о чём больше. А струйки дождевые вьются по стеклу, сплетаются, размывают жизнь заоконную. И время тоже словно размывают. Потому старик и не замечает, вслух ли он говорит или сам себе, внутри, рассказывает–вспоминает…

– Я тогда из армии только пришёл. Молодой, здоровущий. С ребятами–дружками почти неделю гуляли–праздновали. Всё нарадоваться не могли, что жизнь впереди бесконечная виделась. И без дождя, с одним только солнцем. А погоды в тот год прямо праздничные стояли. Майские дождики всё вокруг напоили–приласкали.

Июнь же был светлым и радостным каким-то, шёлковым совсем. Дни тёплые и ясные, а ночи короткие да звёздные. Иду как-то вечером уже к дому, хмельной, но в памяти. А солнце сядет скоро: длинно так светит, прямо вдоль речки. И вода потому не то на золото, не то на кровь похожая. Красиво. И тихо кругом. Так хорошо, что аж запел бы вот

. Но жалко такую красоту пугать. Стою, значит, красоту слушаю. И улыбаюсь почему-то. А тут вдруг голос девичий плачет и жарко так, сквозь слёзы, просит кого-то о пощаде: «Не надо, миленький… отпусти… стыдно это… нельзя так делать!..» Я ближе к речке спустился, а там, за кустом, Володька, дружок мой, с каким вместе на службу ушли и вместе же вернулись.

Вместе и гуляли всю эту неделю. В тот день он раньше меня к дому пошёл, сказал, что завтра вставать рано… Ага, значит… Володька, вижу. А рядом с ним Нюрочка, соседка моя. Она тогда – девчонка ещё совсем: на другой год школу закончить должна была. А Володька этот самый платье на ней рвёт и на землю повалил уже. Я за плечо его тронул. Он глянул только на меня:

– А, – говорит, – Васёк! Вовремя ты. Давай вместе её тута и оприходуем! Разговеемся маленько… – Ты чего, Володька! – кричу на него. – Это ж Нюрка! С сестрой твоей младшей за одной партой сидит. – Ну, а теперь со мною… и с тобой, если хочешь, лежать будет. Только я – первый!.. – Не-е-е, – говорю ему, – не по-людски это, Володька! Отпусти девчонку!..

А сам за плечо его взял и тяну к себе-то. Нюрка ещё больше испугалась, плачет, платье рваное к груди прижимает, а сама пятками по земле елозит, из-под Володьки вылезти хочет. А тот в раж вошёл: глаза кровью налились. Идёт на меня и не говорит, а ревёт уже:

Уйди от греха, Васька! Не мешай счастью мужскому совершиться!.. И кулаком мне в морду. Да сильно так. Я и упал сразу… Когда маленько очухался, вижу: Володька лежит и не шелохнется, из-под головы у него кровь течёт. А Нюра рядом стоит и камень окровавленный в руке держит. Я камень у неё отобрал и в речку подальше закинул.

И – всё. Сам в милицию сдаваться пошёл. Но сначала Нюру домой отвёл. Ну, стал быть, и дали мне семь лет. Потому и каторжный. От звонка до звонка сидел. А когда вернулся, то первая в деревне нашей меня баушка твоя встретила, Анна Сергеевна. Все семь лет ждала и письма мне писала… Испугался Серёжа дедовых откровений, прижался к старику, шепчет:

– Ну и пральна всё! Я б сам за бабушку кого хочешь убил… Дед Вася за плечи внука взял, от себя отодвинул и долго так в глаза его ясные глядеть стал синими своими, как июньское небо после дождя, очами:

– И думать не смей так даже! Нет такого закона ни на земле, ни на небе, ни в нашем царстве–государстве, ни в любом другом, чтобы один человек другого жизни лишал. Ни за что.

И никогда. За это и я страдание принял. А ты? Ты – не смей на себя страдание брать. Не для этого нас, людей добрых, господь в этот мир посылает, а для радости… … И затих дождь за окном, небо плакать перестало. И лето снова вернулось, потому что не может же человек в холоде и сырости жить: хорошо человеку должно быть, всегда…

Олег Букач